CINEMA-киновзгляд-обзор фильмов

Книжный развал

Новый выпуск

Архив выпусков

Разделы

Рецензенты

к началу





Плеяда 42

Печерская Т.И.
Статьи о русской литературе, ,
"Ужель та самая Татьяна?"
(Инверсия пушкинского сюжета в романе Тургенева "Отцы и дети")
(Опубликовано в сб.: Материалы к словарю сюжетов и мотивов русской литературы: Сюжеты и мотивы русской литературы. - Новосибирск, 2002. Вып. 5)

Понятие "тургеневская героиня" вполне определено и в литературоведческом, и в житейском обиходе как "тургеневская барышня" целым комплексом черт и сюжетным рисунком, проявляющим эти черты, что неизменно поддерживает устойчивость и узнаваемость абриса героини во всех вариантах. Нам хотелось бы обратить внимание на одно из оснований, позволяющих женским образам Тургенева сохранять известную устойчивость. Это основание - пушкинская Татьяна Ларина.

Сходство, внутреннюю близость своих героинь пушкинской Татьяне Тургенев обозначает многократно. При этом цитата (прямая или косвенная), отсылая к пушкинскому тексту, всегда становится залогом самовозрастания смысла текста. Параллель обозначается в равной степени и повествовательным указанием, и характеристикой другого персонажа, и самопредъявлением героини. Приведем только некоторые примеры1.

Повесть Тургенева "Ася":

"...она была дика, проворна и молчалива, как зверек (V, 169);

...она в состоянии занемочь, убежать, свидание вам назначить... Другая умела бы все скрыть и выждать - но не она (V, 183);

А я хотела бы быть Татьяной... (V, 176);

...дочь моего отца и бывшей горничной моей матери, Татьяна... (V, 169);

...прочтите что-нибудь, как, помните, вы нам читали из "Онегина"... Она вдруг задумалась... "Где нынче крест и тень ветвей//Над бедной матерью моей!" - проговорила она вполголоса" (V, 176).

Тургенев, как правило, пользуется не столько фабульным материалом романной линии Татьяны, сколько развивает пушкинские комментарии к Татьяне, рассуждения о ней2:

За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она не ведает обмана
И верит избранной мечте?
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным?
Ужели не простите ей
Вы легкомыслия страстей? (3, XXIV).

"Дворянское гнездо":

"...она в куклы не любила играть... (VI, 14);

...она не боялась ее и не ласкалась ей" (VI, 16).

В Лизе усилена религиозность Татьяны, выраженная у Пушкина скорее в мистичности героини:

То в вышнем суждено совете,
То воля неба: я твоя;
Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан Богом,
До гроба ты хранитель мой...
........................................... Ты говорил со мной в тиши,
Когда я бедным помогала
Или молитвой услаждала
Тоску волнуемой души? (3, XXXI).

Лизе свойственно более острое экзистенциальное зрение, в ней развернуто Тургеневым то, что у Пушкина лишь обозначено как "быть может":

Быть может, это все пустое,
Обман неопытной души!
И суждено совсем иное... (3, XXXI).

Лиза пристально вглядывается в это "совсем иное", со свойственной ей мистической чуткостью она ощущает "совсем иное" еще до того, как события успевают сложиться в видимое доказательство.

Героини Пушкина и Тургенева существуют в пространстве очень сходном внешне: они располагаются между "А счастье было так возможно" и "Ах, Лиза, как мы могли бы быть счастливы...". Обе эти фразы при видимом сходстве существенно различны в отношении модальности, не столько грамматической, сколько логической, существующей незримо, но вполне ощутимо и по последствиям (модальность необходимости-возможности-невозможности). Можно обозначить это соотношение и с помощью еще одной аналогии. С.Г. Бочаров, рассматривая непроявленную линию все-таки состоявшейся встречи Татьяны и Онегина, называет непроизошедшее формально произошедшим по существу и для обозначения этой ситуации использует понятие "возможный сюжет"3.

Особенно важная точка сюжетного пересечения - решающее и последнее свидание героев. В "Евгении Онегине" ему соответствует свидание в саду. Иногда Тургенев прибегает к очевидным обозначениям сходства как состояния героини, так и обстоятельств:

В "Асе":

"Она дышала быстро и дрожала (V, 186).

Я глядел на нее; было что-то трогательно беспомощное в ее робкой неподвижности: точно она от усталости едва добралась до стула и так и упала на него" (V, 186).

Она дрожит и жаром пышет... (3, XXXIX);

И, задыхаясь, на скамью

XXXIX

...Упала... (3, XXXVIII - XXXIX).

Тут мы переходим к тому, что, быть может, менее очевидно в обозначенном сходстве героинь. В развитии образа тургеневской героини всегда оказывается использованной Татьяна Ларина только первых пяти глав. "Изменившаяся" Татьяна, Татьяна VIII главы, оказывается отсеченной. Своеобразная цезура приходится именно на сцену свидания. Рассуждая о трагическом дискурсе, Гельдерлин описывает композиционный закон чередования и сопоставляет напряженность промежутков с цезурой в поэтическом значении термина: "...цезура служит именно для того, чтобы встретить стремительную смену представлений в момент наивысшего напряжения таким образом, чтобы в этот момент вместо смены представлений возникло само представление"4. О цезуре в таком истолковании можно говорить и здесь.

Пушкинская Татьяна Ларина, безусловно, воспринимается сегодня как некий метатип, вечный образ. Можно сказать, что именно Тургенев закрепил в литературе этот тип героини, выявив его порождающие возможности. Справедливости ради отметим, что только в одном романе Тургенев использовал облик Татьяны VIII главы. Речь идет об "Отцах и детях". Однако Одинцова не является собственно "тургеневской героиней" в указанном смысле. Автор в большей степени дорожит здесь героем, и, фигурально выражаясь, Одинцова-Татьяна нужна больше для того, чтобы поставить Базарова в онегинскую позицию, актуализировав пушкинскую семантику имени - Евгений. Сходство начинается и заканчивается в пределах одного эпизода, но оно столь существенно, что хотелось бы рассмотреть его более подробно: бал у губернатора - раут VIII главы.

Появление Одинцовой, ее поведение, реакция окружающих - все указывает нам на Татьяна-княгиню N:

"Матвей Ильич приблизился к ней с величественным видом и подобострастными речами... (VII, 69);

Губернатор подошел к Одинцовой и объявил, что ужин готов и с озабоченным лицом подал ей руку... (VII, 70);

Она так непринужденно разговаривала с своим танцором, как и с сановником, тихо поводила головой и глазами, и два раза тихо засмеялась (VII, 79);

...самые складки ее платья, казалось, ложились у ней иначе, чем у других, стройнее и шире, и движения ее были особенно плавны и естественны в одно и то же время (VII, 69);

...спокойствие Одинцовой сообщилось и ему... (VII, 70);

...Одинцова слушала его с вежливым участием (VII, 70);

...спокойно и умно, именно спокойно, а не задумчиво, глядели светлые глаза... (VII, 68);

...она так холодно и строго себя держит..." (VII, 71).

Спокойствие, тишина, холод - основные характеристики облика Татьяны и Одинцовой.

Она была нетороплива,
Ни холодна, ни говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей.
Все тихо, просто было в ней. (8, XIV).

У! как теперь окружена
Крещенским холодом она. (8, XXXIV).

Черты Одинцовой-книягини N поддерживаются различными замечаниями и деталями:

"...выйти за богатого старика - дело ничуть не странное... (VII, 72);

Ее случайно увидел некто Одинцов <...>, влюбился в нее и предложил ей руку" (VII, 73).

Одинцова живет с теткой-княжной, ее мать - из обедневшего рода князей. Представляется неслучайным и фонетическое сходство имен: Татьяна - Анна. Для Евгения Базарова эта встреча становится совершенно особенной: С этого момента Евгений Базаров до конца романа уже не выходит из онегинской позиции. Однако абрис Татьяны, проявившийся в Одинцовой при первой встрече, исчезает.

Насыщенность романа пушкинскими аллюзиями чрезвычайно высока. Тургенев будто бы реализует варианты возможностей, набросанные Пушкиным для своих героев. Николай Петрович - своего рода постаревший Ленский, чей удел мог оказаться иным:

А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне счастлив и рогат,
Носил бы стеганый халат. (6, XXXVIII. XXXIX).

"Стихи он напрасно читает и в хозяйстве вряд ли смыслит, но он добряк..." (VII, 34).

Склонность Николай Петровича к поэзии, мечтательность также небезадресны. Базаров замечает:

"...третьего дня смотрю, а он Пушкина читает <...> Ведь он не мальчик: пора бросить эту ерунду. И охота же быть романтиком в нынешнее время" (VII, 98).

Постаревшему Ленскому вполне соответствует и Павел Петрович - постаревший Онегин. С одной стороны, он тоже не мог соединить свою судьбу с княгиней Р.:

"...человек, который всю свою жизнь поставил на карту женской любви и когда ему эту карту убили, раскис и опустился до того, что ни на что не стал способен, этакой человек - не мужчина, не самец" (VII, 34).

С другой стороны, привычки и образ жизни юного Онегина напоминают привычки Николая Петровича, его образ жизни в деревне. Дэнди лондонский пародирован в стареющем Павле Петровиче:

Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые
И щетки тридцати родов
И для ногтей, и для зубов. (1, XXIV);

В своей одежде был педант
И то, что мы назвали, франт. (1, XXV).

О юности Павла Петровича сказано:

"К тому же он был самоуверен, немного насмешлив и как-то забавно желчен - он не мог не нравиться (VII, 30);

Женщины от него с ума сходили, мужчины называли фатом и втайне завидовали ему" (VII, 30).

Приехав в деревню, он:

"...редко виделся с соседями <...> лишь изредка дразня и пугая помещиков старого покроя либеральными выходками. <...> И те и другие считали его гордецом" (VII, 32).

Разумеется, Павлу Петровичу сообщается не только пародийность, но и драматизм Онегина.

Соприсутствие в одной сюжетно временной точке дальнего и ближнего планов жизни, в частности, юности - старости, различных вариантов возможного хода жизни - характерный для Тургенева способ выражения философского осмысления бытия. Напомним здесь символичную в поэтике Тургенева рамку портрета в портрете из повести "Ася": Гагин и господин Н. разыскивают Асю и находят ее в доме фрау Луизы:

"...освещенное окошко в третьем этаже стукнуло и отворилось, и мы увидели темную головку Аси. Из-за нее выглядывало беззубое и подслеповатое лицо старой немки" (V, 161).

Пушкинские контуры тургеневских героев выявляют универсальность законов душевной жизни и жизни вообще, устойчивость ее хода. Вероятно, такая пушкинская "подсветка" в числе прочего обеспечивает впечатление эпической гармоничности мира тургеневских романов, является одним из условий равновесности, пусть это и равновесность трагического. В ней выражается приятие трагического как непреложного закона. Это устойчивое равновесие между "А счастье было так возможно" и "Моя судьба уж решена...". Здесь Тургенев выявляет и обостряет экзистенциальную перспективу жизни в ее непостижимой вариантности, в ее мистическом и таинственном истолковании.

  1. Тургенев И.С. Полн. собр. соч.: В 30 т. М., 1980. Далее в скобках указывается номер тома и страницы.
  2. Роман Пушкин "Евгений Онегин" цитируется с указанием в скобках главы и строфы.
  3. Бочаров С.Г. О реальном и возможном сюжете ("Евгений Онегин" Пушкина) // Динамическая поэтика: от замысла к воплощению. М., 1990.
  4. Holderlin Friedrich. Essays and Letters on Theory / Transl. and ed. by Thomas Pfau. Albany: Suny Press, 1988. P. 102.